Записки дуплекса
Дуплекс!
Вы меня извините, я пообещал Командору не писать в сообществе. Поэтому я откомментирую ваш пост тут. Но я вам разрешаю (если не боитесь конечно) цитировать меня там, если вам покажется что я сказал что-то что важно. Итак пост Дуплекса:

Впервые с книгой ВПК я встретился уже в предпенсионном возрасте (лет в восемнадцать). Я болел и несколько дней не выходил из дома. Серьёзного читать ничего не хотелось, а на полке давно стояла книга «Журавлёнок и молнии», которую мне когда-то дали почитать, да так и прижилась она у меня, ожидая своего часа. Книга странным образом поглотила меня с первых станиц, всколыхнула воспоминания детства. Я прочитал её два раза подряд и всё время думал о том, что прочитай я её лет так шесть-семь назад, может что-то в той своей детской жизни я сделал бы по-другому.
А была у меня такая история…
Жил я в маленьком провинциальном городке, таком, какие часто описывает в своих Книгах ВПК, с маленькой речкой, с пустырями, заросшими сорной травой, со старым, немного запущенным парком, в котором за десять копеек можно было покататься на качелях-лодках; с пыльными окраинными улицами, выходящими к железной дороге, куда мы с приятелями вечерами ездили на велосипедах, чтобы посмотреть, как солнце садится за горизонт.
Большую часть летних каникул я проводил дома, и, иногда, мама определяла меня в школьный лагерь (кто не знает – это такая форма организации праздно блуждающих летом детей, у которых не было бабушек в деревнях, или родители которых не имели возможности отправить своего ребёнка в обычный лагерь или к морю. Днём здесь занимались с нами наши же учителя, которых ещё не отпустили в отпуск, и вожатые-практиканты, а после обеда мы расходились по домам).
Там я и познакомился с Игорьком. Было это в один из дней, когда нас строем привели на стадион и предоставили самим себе: кто-то играл в футбол, кто-то лазил по турникам, а я и ещё несколько ребят и вожатая просто болтали, усевшись кружком на две, стоящих друг против друга скамейки. За шумными разговорами и смехом мы не сразу обратили внимание на пацана, подсевшего к нашей компании. Он был запыхавшийся, взмокший и прятал руки за спиной.
-Игорёк, ты чего? - спросила вожатая, и он с виноватой улыбкой показал ей свои ладони. Они сплошь были покрыты свежими кровавыми мозолями.
-Я поспорил с ребятами, кто дольше продержится на рукоходе, - тихо сказал он, не прекращая улыбаться. – И… выиграл…
Потом мы бегали за холодной водой, и он послушно держал в ней свои руки (хотя толку от этого, наверное, было мало), девчонки перевязывали их каким-то носовым платком, а я думал о том, каким сильным должен быть характер человека, выигравшего такой ценой абсолютно никчемный спор.
…Он был худой, белобрысый, лопоухий, добрый и весёлый. Казалось, что даже когда не смеялось его лицо, глаза его улыбались и излучали такую радость, словно всё, что находится сейчас вокруг него, он видит впервые, и никогда до этого не окружало его ничего прекраснее. Позже я узнал, что приехал он к тётке на каникулы из другого города (кстати, как я понял потом из его рассказов, такого же маленького и провинциального, как и мой). Днём тётка работала, и, чтобы племяннику не было скучно одному, она и определила его в наш лагерь.
Почему он сблизился именно со мной, я не знаю. Тогда я считал себя абсолютно заурядным и непримечательным, но рады мы были этой внезапно возникшей между нами дружбе обоюдно и искренне, и стали много времени проводить вместе.
Он был неутомимый рассказчик и фантазёр. Большинство историй, которые он рассказывал и которые, якобы, происходили лично с ним, я уверен, были выдуманы, причём на ходу. Но делал это Игорёк так искусно и непринуждённо, что они никогда не надоедали. Многие из этих историй были продолжением предыдущих, и начинались словами: «А помнишь, я рассказывал?.. Так вот…», - и от этого было ещё интересней.
Я таскал его в парк кататься на качелях. Это был, пожалуй, единственный аттракцион в нашем парке, не считая совсем малышовой карусели с лошадками. Пять массивных металлических качелей-лодок стояли в ряд на площадке, обнесённой заборчиком, у входа на стульчике сидела старушка, проверявшая билеты. Лодки были выкрашены в разные цвета, которым соответствовали тормозные рычаги. Билетёрша отпускала их, и отправляла нас в полёт.
У меня была любимая лодка, третья с краю, синего цвета, самая лёгкая и быстрая, мне очень нравилось на ней качаться, а Игорёк… боялся. Говорил, что у них в городе нет таких больших качелей, и он никогда на них не катался, но, тем не менее, всегда шел со мной. Мы становились в лодку друг против друга, и я потихоньку начинал её раскачивать. По мере того, как мы взлетали всё выше и выше, он начинал вопить и смеяться, так, что в этом кличе рвалась из него совершенно невообразимая смесь эмоций, состоящая из страха и радости ощущения полёта, испытания чего-то нового, ранее неизведанного. Причём делал он это, совершенно не стесняясь и, так непосредственно и неистово, что казалось, будто сила этих рвущихся из него чувств может легко развеять тучи в пасмурный день или замедлить наступление приближающейся осени.
Старушка-билетёрша, украдкой улыбаясь, поглядывала на нас и давала нам возможность покачаться немного дольше положенного нам времени. Но потом всё же нажимала на рычаг, наши качели начинали останавливаться, мы приземлялись и вываливались из лодки растрёпанные и весёлые, а немного отдышавшись вновь бежали в кассу за билетиком.
Казалось, так будет всегда, но однажды он сказал, что завтра уезжает. Вечером я пришел его проводить. Мы долго стояли у дома его тётки, прощаясь не только друг с другом, но и с уходящим летом, подарившим нам эту короткую нашу дружбу. Обменялись адресами и … не написали друг другу ни одного письма. Почему? Не знаю… Может - ленились, может – стеснялись, надеясь, что другой напишет первым… Сейчас это кажется глупым.
А следующим летом мы встретились опять, столкнулись на улице нос к носу и… сделали вид, что не узнали друг друга. Однако, на следующий день, странным образом встретились вновь. Было ли это случайностью? Наверное, нет, просто каждый из нас тогда очень хотел этого, и мы шагнули навстречу друг другу.
Вечерами он стал бывать у меня. Он приезжал на новеньком ярко-красном складном велосипеде, который очень любил и, как живого, ласково называл его Пегашкой (уменьшительное от слова Пегас). Практически не изменившись за год внешне, и лишь немного вытянувшись в росте, внутренне он заметно повзрослел, стал более рассудительным, оставаясь, тем не менее, таким же выдумщиком и весельчаком. Несмотря на отсутствие общих знакомых, мы легко находили темы для разговоров. Скучно нам не было…
…В тот вечер он пришел позже обычного, я не ждал его и стоял в дверях, собираясь идти на день рождения к своему приятелю, живущему неподалёку. Игорёк был расстроен: колесо у его Пегашки было безнадёжно спущено. Он спросил, нет ли у меня велосипедного насоса, и я, несмотря на то, что он у меня где-то был, и надо было лишь потратить немного времени на его поиски, сказал, что нет. Меня ждали именинный пирог и весёлая компания, и лазать по пыльной кладовке, а потом возиться с колесом мне совершенно не хотелось.
Он ничего больше у меня не попросил, лишь проводил до дома того моего приятеля, не поднимая глаз, сказал: «Пока…»,- повернулся и пошел, а я молча стоял и смотрел, как он уходит, ссутулившись и ведя за руль своего охромевшего Пегашку…
Сейчас я понимаю, что вариантов было множество. Можно было оставить велосипед у себя до завтра, взять Игорька с собой на именины, а наутро вместе всё наладить. Можно было задержаться на полчаса, найти насос, отправить Игорька домой, а потом самому идти веселиться. Можно было, в конце концов, вообще не ходить на этот злосчастный день рождения…
…Нет, я не стал догонять его, потому что из-за калитки доносились уже весёлые голоса праздника, и мне не хотелось думать о том, как он будет добираться на другой конец города в сумерках, с поломанным велосипедом. А самое главное, я не подумал (да и не знал тогда), что эта маленькая слабость, породившая большое предательство, заставит меня жалеть о случившемся так долго.
Я не пошел к нему ни на следующий день, ни через день. Почему? Наверное, просто тогда я НЕ УМЕЛ ДРУЖИТЬ, не знал цены тех тонких нитей, которые связывает людей, не задумывался о том, как трудно они возникают и как легко рвутся, и как долго потом в душе стоит звон от этих оборвавшихся струн…

…Не думайте, у этой истории нет хорошего конца… Игорёк больше не пришел. НИКОГДА.

Мне казалось, что ничего не произошло, продолжалось лето, мне было весело с другими. Только вот странным образом я стал замечать, что мне уже не так нравится кататься на качелях в городском парке, и лодку нашу, третью с краю, перекрасили в какой-то дурацкий желтый цвет, да и летала она уже не так высоко и быстро…

***

…И теперь, когда я безнадёжно заболел книгами Командора, перечитывая их вновь и вновь, я думаю: «КАК ЖАЛЬ! Как жаль, что эти книги не попалась мне тогда, когда мне было двенадцать». Может быть, тогда у этой истории был бы другой конец, и не пришлось бы мне учиться на ошибках, таких, которые нельзя исправить.
Хотя, как знать… Иногда мне кажется, что Владислав Петрович немного идеализирует мальчишескую дружбу, и что дети, до определённого возраста, если приходится расстаться, быстро забывают своих друзей, вспоминая их значительно позже, став уже взрослыми и обзаведясь грустным багажом разлук и разочарований.
А может я не прав?
Здорово, если бы я был не прав…